А этот мужчина на театре - одиночка. Не в том смысле, что никем не понят и всеми отвергнут. А в том, что он сам себе актер, сам себе режиссер и театр. Михаил Михайлович Жванецкий великолепен. Он всегда чуть-чуть: выше, громче, улыбчивее. Особенно когда не устает раскланиваться на премьерах, где его все хотят, и сыплет крылатыми фразами как горохом - хоть записывай. А за кулисами он всегда не чуть-чуть: ниже, тише, угрюмее. Смотрит на сцену, а как будто в себя. Тогда зачем пришел и смотрит? Зачем-зачем - его же, Жванецкого, в театре поставили. И чем громче хохот, долетаемый волнами за кулисы, тем больше его глаза повернуты в себя. Одиночество - верный спутник весельчака, чье настроение переменчиво, как погода в России. То он капризен, то сердится, то руки раскидывает и обнимает. А интервью, как у богатого зимой снега, не выпросишь. Он всегда

Где-то между сатирой и сексом
Всадник с головой - Чужих жен быть не должно - Мне никто не уступал только потому, что я талантлив - Лесбиянкой мог бы быть, а педерастом - никогда - Три удовольствия в одном

- Михал Михалыч, я предлагаю вам пари: я не задам вам ни одного вопроса из тех, которыми вас уже замучили.
- Идет! (Писатель, склонный к авантюрам, явно оживился...)
- Мне кажется, что вы не любите свой возраст. Я права?
- Да, абсолютно точно. Кто может любить свои шесть десятков плюс шесть? Может быть, свою внешность тоже не люблю.
- Когда смотритесь в зеркало, расстраиваетесь?
- Да.
- И так было всегда?
- Ну, я сейчас вижу фотографии своей юности, там я был красивым. В институте я был достаточно хорош. А сейчас мне не нравится. Во-первых, сколько ни борюсь с толщиной, я все время ею побежден. И живот я все уменьшаю, уменьшаю, уменьшаю... Но все-таки хочется иногда видеть себя не только с помощью, допустим, системы зеркал. Ну короче, я хотел бы быть стройным, худым, поджарым. Всадником каким-нибудь на лошади. Куда-то поскакать. Откуда-то вернуться.
Я однажды даже забрался на лошадь, на живую. Так было смешно. Я только тогда понял, что автомобиль - существо мертвое, хотя все мы его считаем живым. А лошадь, на которую я забрался, оказалась живая: лопатки шевелились, вздыхала, переступала подо мной. Оказывается - это не женщина, а лошадь.
- Это кокетство насчет внешности. Жванецкий сейчас в любом весе и форме желанен. Причем всем. Не подустали от славы?
- Это не слава. Это приступ. А что это у вас - крестик интересный на груди?
- Это, Михал Михалыч, католический крестик. Нравится?

- Мне нравится религия, самая свободная, которая все допускает, причем и Господа Бога. Я хочу жить так, как я жил, сохранив симпатию Господа (мне кажется, она какая-то есть ко мне) и не будучи никаким ортодоксом, никаким фундаменталистом. Скажите, а что, Господь велит нам быть однолюбами или это не обязательно? Там ничего не сказано на этот счет?
- Как же, записано ведь: "Не пожелай жены ближнего своего".
- Это да. Это сто процентов. А что если эта стерва сама как-то? Если муж не знает? Ха-ха. Нет, я, конечно, не люблю воровать и подворовывать. Чужих жен быть не должно.
- А вам все прощали за успех?
- Мне? Нет, ничего не прощали. Еще может проститься неловкое знакомство. А потом не прощается ничего. Какая женщина будет держать в голове то, что вы писатель? И почему она должна это держать в голове, сидя с вами где-то или куда-то с вами отправляясь? Короче, мне никто не уступал только потому, что я талантлив. На это у меня уходило столько же времени, сколько у обыкновенного человека с улицы. Потому что я всегда все делал серьезно и не мог быть легкомысленным. Всегда хотел, чтобы меня любили.
- Поэтому у Жванецкого бесконечные браки...
- У меня было два брака в жизни и романа два-три крупных, а так...
- Кроме таланта, у вас есть другое движимое и недвижимое имущество?
- Конечно. Квартира. Сейчас неплохая квартира. Машина. Что еще?
- Дом в Монте-Карло или Сан-Франциско, скажем?
- Зачем мне там дом, если я все равно там жить не буду. Я буду жить здесь. Значит, уже не нужно. Чего бы надо? Надо бы здесь где-нибудь под Москвой иметь тихое место. Я и имею.
- Скажите, Михал Михалыч, сатириками рождаются или становятся?
- Не рождаются и не становятся. Публика говорит тебе: "Ты сатирик, Миша. Больше дурака не валяй, не пытайся рисовать картины маслом, не пытайся делать кофе, не пытайся зарабатывать чем-то другим. Давай продолжай подсмеиваться, продолжай писать что-то сатирическое. Мы будем тебе за это платить. Мы придем все и заплатим. Пиши вот так, нам это нравится". Так публика говорит.
- А не тут ли источник? Когда, живя в этой стране, смотришь и думаешь: "Как все противно". И - писать. Писать...
- Да, ты думаешь: "Едрена мать, как противно, как неприятно". Это ты сам по себе. Но ты же думаешь, что ты поэт. Ты писатель. Романист. А тебе все говорят: "Ты сатирик". Ведь Володе Высоцкому все говорили: "Ты песни продолжай писать", а он играл в кино, на сцене. И публика оказалась права. Песни до сих пор поют. Постепенно сойдут воспоминания о ролях, а песни останутся. У меня тоже есть лирические произведения, грустные такие, а мне говорят: "Ты это нам не читай, не читай".
- Вам становится легче, когда вы пишете?
- Да. Некий физиологический процесс. Вы, наверное, хотите, чтобы я его сравнил...
- Я хочу, чтобы вы его сравнили с тем, что испытывает Михал Михалыч Жванецкий.
- Ну это абсолютная замена секса. Одна и та же энергия. Либо вы водите рукой, либо не рукой. Либо вы пишете, либо встречаетесь с женщиной. Либо у вас все остроумие, весь запал, заряд уходит на нее, либо это же самое вы отдаете бумаге. Это не два вида энергии, это один вид.
А женщины это не запоминают. А на бумаге остается. А внутри женщины это уйдет, и она же еще, стерва, будет тебя упрекать, что не сообразил, что отдал ей это, а мог бы положить на бумагу. И это сохранилось бы надолго, и кто-то бы восхищался. И не кто-то, а тысячи человек могли бы почувствовать и аплодировать. А это все ей, одной, гадине. И она все равно встает и идет на кухню с ворчанием.
- Выходит, Михал Михалыч, что все женщины, которые встречались вам на пути, - неблагодарные клуши и стервы. И читатель прочтет и скажет: "Не повезло Жванецкому". Не повезло?
- Да-да, не повезло, потому что восторгов не выказывают. Любить - любят... Я сам тоже считаю, что невозможно без конца восторгаться, но... Певицы восторг вызывают у меня. Я вообще люблю женщину, которая поет. Такое физическое ощущение, что к красоте ног, красоте груди и тела добавляется огромное, потрясающее достоинство - голос. Она еще и поет! Потом меня привлекали балетные женщины. Но балетные женщины вымотаны страшно. Вымотаны бесконечным физическим трудом. То есть там рассчитывать не на что, и она не пытается на что-то рассчитывать. "Это культура тела, Миша". У меня никакой культуры тела не было, я должен был восторгаться культурой ее тела. Я и восторгался.
- Насколько правильно я вас поняла: если выбирать между красивой поющей женщиной и красивой непоющей, вы выбираете?..
- Красивую поющую. Уж не пишущую, конечно.
- Журналисток терпеть не можете, я это заметила.
- Что к ней добавляется чисто физического оттого, что она пишет, кроме лукавства и фуражечки?.. А вот если голос... Это божественное.
- Мне кажется, в ваших вещах очень сильно сексуальное начало. Ну, например: "Нью-Йорк - сексуальный город. Там все стоит". Или: "Красивая женщина дрожала на верхней полке, как студень". Или вот еще: "Девушки в Одессе - как кукурузные початки молочно-восковой спелости". Значит, прав был один большой русский писатель, который утверждал, что искусство от секса, а наука от ума?
- Я имел в виду энергию. Но ум необходим. А девушки в Одессе, они покрыты какой-то такой пыльцой и страшно аппетитны. И почему-то они там так одеваются. И такие округлые, в Одессе. Видимо, питание, и загар, и воздух степной действуют. Я мог бежать сзади и испытывать яростное желание укусить их. Не ущипнуть. Ущипнуть - это пошловато-ресторанное что-то. А укусить... И очень, конечно, не хочется получать удовлетворение. Хочется это чувство оставить неудовлетворенным. Вот Бог снабдил женщину способностью не удовлетворяться. А мужчина мгновенно кончается. Мгновенно скисает и идет. Даже не знаю куда. Потом, видимо, там выпивает и оттуда возвращается. Время уходит, он курит у бочки с друзьями, сплевывает. Пока снова не раскачается, пока снова в нем что-то не оживает. Это нехорошо, это неправильно. Я себя за это не люблю.
- А вы никогда не хотели стать женщиной?
- Хотел, да. Я хочу себя иногда чувствовать женщиной. Но уж точно я никогда бы не мог быть голубым. Я не представляю, что можно поцеловать мужчину всерьез с какими-то планами на будущее. В шею волосатую. Ну просто какой-то кошмар. Я сочувствую женщинам: вот эту гадость целовать, вот это заросшее небритое хайло. Особенно бывают у нас такие неопрятные алкаши. И кто-то же целует их. Я сам на себя в зеркало смотрю после вчерашнего, и запах изо рта... я так сочувствую, я так сочувствую женщинам. Я желал бы, чтобы лицо мое было женским и пахло бы от меня хорошо. Чтобы женщина, которая меня целует, чувствовала бы только приятное. Но я бы оставался при этом мужчиной. Я, как говорил мой приятель, лесбиянкой мог бы быть, а педерастом - никогда.
- Михал Михалыч, а вам не кажется, что у нас какой-то легкомысленный разговор получается. Может, посерьезней вопросик? Ну, скажем, дает ли действительность повод для сатиры?
- Серьезных вопросов - не надо. Сейчас все спрашивают - как лечь? Как встать? Каким способом овладеть?
- А вы большой специалист?
- Нет. Я с удовольствием обсуждаю. Вряд ли я большой специалист. Теперешние молодые люди разбираются лучше меня. Что-то вроде группы сексуальной поддержки, надо быстро-быстро перед выходом на сцену. Женщины умеют это делать: за кулисами она его опустошает, и он выходит на сцену опустошенный, и мы это видим. Он поет под фонограмму, потому что все ушло.
- А вам плевать на политику?
- Нет, я весь в политике. Я тяжело страдаю. Я вяло говорю и тяжело переживаю. Я прекрасно все понимаю. Но не будем.
- Тогда вопрос из разряда, чтобы никому не было обидно: политика (о ней вы не хотите говорить) и секс (о котором вы хотите говорить) пересекались в вашей жизни?
- Я замещал комсомольского секретаря в порту. Я сидел и клацал одним пальцем на машинке. Явилась девица, колени - как дыни. В легком платье - оказалось, что вообще больше там ничего и не было.
- Я хотела бы устроиться на работу, - сказала она.
- А что вы умеете делать? - спросил я.
- Ну, по крайней мере, одним пальцем на машинке, как вы, напечатаю.
И села, по-моему, ко мне на колени, очень плотно. Такая она была жаркая, солнечная. А год был пятьдесят седьмой. Мне - двадцать три. А сколько я мог терпеть, когда мне показывают, как надо печатать на машинке? От нее пахло удивительно, как подсолнухи в степи.
Через час, я думаю, начали стучать в дверь. Это был дикий стук, которого все боялись в те годы. Там уже, за дверью, собралась толпа, а мы не открывали. Я не знал, что делать, потому что открыть - это еще хуже, чем не открыть. Я слышал, как мой друг Кигель кричал: "Он там, он там!" Ну сколько можно было не открывать. Я открыл. И хотя мы имели приличный вид, меня исключили к чертовой матери из комсомола. И так кончилась моя карьера комсомольского секретаря.
- Интересно, как вас называют друзья?
- Те, кто любит, - Мишаня. А был - Жванька, в детстве. И между прочим, был Жванькой, потом стал Жванецким. Жрали какую-то чушь. Макуху жрали. В Одессе, на маслозаводе, выдавливали масло из семечек и оставшиеся выжимки спрессовывали в плитки. Что же макуха напоминала? Вот как ваш магнитофончик, такого же цвета и толщины. А мы их грызли, эти выжатые семечки. Худющим был я.
- А так не скажешь. Видимо, хорошо питаетесь?
- Да, хорошо. Это единственное, что я люблю. Кроме любви настоящей, я люблю поесть. Потому что всего в этой жизни три удовольствия - поесть, любовь и успех приятен.
- Кто готовит известному сатирику?
- Чаще всего ем здесь, в офисе нашего театра. Не очень доволен. Все время горит что-то внутри. Заглушаю содой, чем попало. А люблю очень простые вещи: люблю борщ, люблю гречневую кашу, люблю котлеты и вареный кусок мяса на кости.
- Кого из артистов вы считаете лучшим исполнителем ваших произведений?
- Мариночка, мы ж договорились, что вы будете задавать вопросы, которые никто не задавал. Вот этот вопрос задавали. Эстонцы так говорят: задавал-ли, обижал-ли, где вы был-ли. Все с двумя "л".
- Это были поддавки. Если серьезно, у вас есть фраза: "Наша жизнь никому не нужна, кроме нас, наша смерть никому не нужна, кроме нас". А вам, Михал Михалыч, чья-нибудь жизнь нужна?
- Еще как нужна. И моя жизнь нужна. Но в этом-то вся и штука: я все время испытываю одиночество. Женщина (я снова возвращаюсь к женщине) - она рядом с одиночеством, правда? Женщина всегда возле одиночества мужского. Физическая близость не снимает одиночества, может, только на мгновение... Я иногда себя чувствую как лошадь, которая бегает по кругу. Пробежала круг - колокольчик ударил. Еще круг - опять ударил, дзынь... Мой друг Ширвиндт говорит: пенсию тебе надо оформлять. Жванецкий - пенсионер? Какой кошмар!
- Михал Михалыч, а пари? Уже забыли?
- Держи "Паркер". Дарю...

Обсудить на форуме